Пересечь полконтинента, чтобы сбежать с войны
От Финляндии до Сахалина — почти 6 тысяч километров. Но это по прямой — через Якутию, Карское море и Кольский полуостров. В реальности Дмитрий и Соломон (имена изменены по просьбе героев) преодолели гораздо больше.
Им предстояло пересечь половину евразийского материка и не попасться в руки российских силовиков. Сейчас они в городе Каяани, ждут решения о получении статуса беженцев. Жить в Европе им нравится.
«Здесь у людей приятные проблемы», — говорит один из беглецов, рассказывая про пожилую женщину, которая жаловалась на невозможность починить велосипед.
«Опер взял бутылку и говорит — я тебе сейчас засуну»
Дмитрий и Соломон — бывшие солдаты российской армии. Соломон — один из сотен тысяч мужчин, попавших на фронт во время мобилизации осенью 2022 года.
«Вышел за сигаретами, и за мной в подъезде поднимались двое: один раздавал повестки, а второй был просто здоровый. Дали повестку, сказали, что надо идти в военкомат. Ну и все, поехал с ними в военкомат, а на следующий день был уже в части».
Почему не попытался сбежать, уехать из страны? Ответ Соломона многое говорит о настроении и мотивации, с которой российские мужчины отправляются на чужую землю убивать и умирать.
«На тот момент в жизни такое состояние было — ничего не хотелось особо. И жить тоже желания было мало. И говорили, что мобилизация только на три месяца; и я подумал — ну, поеду на три месяца… Выживу — узнаю для себя что-нибудь новое. Телевизор-то я не смотрел, никогда не верил в это всё про “денацификацию” и “демилитаризацию”. Многие так же поехали, без цели, просто не говорят об этом».
Дмитрий оказался на войне гораздо позже и гораздо более драматичным образом. По его словам, его задержали во время миграционного рейда, избили и заставили подписать контракт под угрозой изнасилования.
Дело было осенью 2024 года. Молодой человек пошел в ресторан азиатской кухни, куда с проверкой нагрянули силовики. У Дмитрия не оказалось паспорта; его задержали и несколько часов катали по городу, показывая места, где ранее были совершены угоны автомобилей» — мужчина утверждает, что ему хотели инкриминировать чужие преступления.
Затем Дмитрия привезли в отдел полиции и несколько дней подвергали пыткам.
«Сначала спрашивали, какие у меня намерения по жизни. Потом пришел оперативник, положил руку на плечо и спрашивает: «Что ты знаешь?» Я отвечаю — ничего не знаю. Он говорит: «Да все ты знаешь», — и давай меня бить».
По словам Дмитрия, его били несколько дней, переводя из кабинета в кабинет. В какой-то момент начали требовать подписать контракт с Министерством обороны. В качестве инструмента убеждения использовали бутылку.
«Они сняли с меня штаны, опер взял бутылку и говорит — я тебе сейчас засуну. А после того, как они меня лупили двое суток, я сразу понял, что ему это не трудно. И я говорю: ну всё, я воин, я готов».
Дмитрий показывает журналистам короткое видео: он в наручниках, подписывает контракт с Минобороны. Когда за молодым человеком приехали военные, он даже обрадовался, что его заберут из полиции. Несколько дней молодой человек провел в лазарете, а через месяц оказался в окопах.
«Давай, пацан, бывай»
На войне, говорят дезертиры, полностью меняется отношение к жизни, самым простым ее проявлениям.
«Я раньше жаловался на свою жизнь, что мне чего-то не хватало, — говорит Дмитрий. — А когда оказался в Украине, думал: вот вернусь домой, буду жить в лесу, и мне нужна только речка рядом. Я начал как-то по-другому ценить жизнь. У нас были дни, когда мы сидели без воды три дня. У всех там выплаты по миллиону, но ты с этими деньгами ничего не сделаешь. У тебя есть деньги, а попить ты не можешь. Я думал, что мне в жизни, кроме воды, больше вообще ничего не нужно».
Мужчины охотно рассказывают про свой боевой опыт, который, по их словам, сводился в основном к выживанию.
“Я слышу “пых-пых”, не понимаю, что это. А это – выход из гранатомета, меня накрывать начало, — Дмитрий эмоционально рассказывает о том, как однажды попал под обстрел. — Я лег, было где-то 30 выстрелов, земля вокруг вздыбилась. Я лежу и вспоминаю, как я шел в первый класс с мамой. А я этого никогда не вспоминал до этого! И почувствовал, как каждая волосинка шевелится и жопа сжимается».
Соломон резко подхватывает: под обстрелом он тоже вспомнил школу.
«Класс четвертый, кажется. Нам рассказывали про войну и говорили, что благодаря жертве наших дедов мы можем жить под мирным небом. А я сижу и думаю: какая же это большая наебка. Никогда не будет мирного неба. Всегда найдется война, лишь бы солдат был».
«У меня от антибиотиков диарея. Обстрелы идут, а я в туалет хочу, — продолжает Дмитрий. — А такая штука не канает — срать в окопе. Только отошел от блиндажа, слышишь — летит [дрон]. А он сто километров в час летит, ты от него не убежишь. Начинает кружить над тобой. Падаешь — смерть мимо пролетела, и у тебя волосинки на жопе шевелятся. Один раз сбросил на меня гранату, но коптер был слишком высоко, и она взорвалась в воздухе над головой».
К смерти на войне привыкаешь до такой степени, что начинаешь разговаривать с мертвыми как с живыми. «Идешь, труп лежит. Ты ему: “Давай, пацан, бывай”», — говорит Дмитрий.
«Ориентировались по телам как по дорожным знакам»
Соломон провел на фронте 13 месяцев. Его подразделение располагалось в селе Степное Донецкой области. Российские солдаты оккупировали дома украинцев, бежавших от войны. В домах валялись документы, фотографии, личные вещи, вспоминает мужчина.
Первое время они долго сидели в обороне. Дроны прилетали постоянно, но смертей в тогда он не видел. А в конце 2023 года Соломона отправили в наступление в районе Новомихайловки.
«Нам сказали занять дорогу — мы не успели до нее даже дойти, нас сразу начали обстреливать из миномета. Другая рота пошла дальше, вернулось только три человека. Капитан посмотрел и сказал: “Я не поведу туда своих людей”. Мы потом уже узнали, что нашим минометчикам дали выходной. Они пили пиво в Донецке, пока мы шли в наступ».
«Смертей много, — продолжает бывший солдат. — Куча трупов валялась вокруг блиндажа, куда мы зашли. Во второе наступление нас отправили двадцать человек. Мы идем, лежит тело со спущенными штанами, и мы говорим: значит, правильно идем, верное направление. Дальше еще пять человек видим — лежат. И по нам сразу начали стрелять».
Соломон долго и подробно описывает бой. Он помнит каждую минуту — как детонировали боеприпасы, как он убегал от снарядов, ползал по кустам, как умирали от ран бойцы его подразделения.
«Я бегу, со мной бежит Леха. Вижу вспышку, он мне говорит: “В ногу залетело, подождите меня, пацаны”. Я падаю под металл (так российские солдаты называют бронетехнику — прим. ред.), говорю Лехе: “Нам нельзя тут сидеть”. Он мне не отвечает. Я смотрю — а Лехи уже нет».
Это был не единственный боевой товарищ, убитый на его глазах.
«Смайлику прилетело в ногу. Наложили жгут ему не там, где надо, было темно, было кровотечение, и по дороге Смайлик “вытек” просто. Мы его в кусты положили… С Илюхой провел час. Попробовал залепить ранение на груди, но тащить не мог — я его двигаю, а он орет, кости скрипят, ему больно. Он попросил промедол вколоть. Я пополз в сторону металла, где тела лежали, чтобы воды еще взять, и увидел носилки. Пришел с ними — а он уже без сознания. Я вернулся к своим, сказал про Илюху и что его надо достать. Но никто не пошел со мной. Они сидели и всё видели: оттуда только два человека целыми вышли».
Колбаса и Касса
В это время Дмитрий показывает журналисту видео из зоны боевых действий. На экране — обстрел с дрона: он пытается спрятаться, камера дергается, рядом что-то падает и взрывается.
«И каждый день так было. В том числе свои же лупили. Вот, смотри, это дрон-камикадзе!» — говорит он, указывая на экран.
Дмитрий провел на фронте 46 дней. Дезертир говорит, что считал каждый день. Его после пыток в полиции почти сразу направили в штурм.
Дмитрий описывает отношения между солдатами и командирами, в том числе –– одну из распространенных в российской армии практик — поборы.
«У нас были “Колбаса” и “Касса” — два пацана, по 18 лет, – со смехом вспоминает Дмитрий. – Один колбасу своровал, к нему так позывной и прилип. А второй кассу на работе подрезал и проиграл деньги в казино.
Там еды же мало было. И вот они ночью проснулись, открыли банку сгущенки — и их спалили. За это они выхватили по сто тысяч штрафа. Просто за банку сгущенки! Я думаю: пацанам по 18 лет, они завтра и так умрут, а их еще свои же на бабки разводят», — рассказывает дезертир.
А потом добавляет: «Ну, в итоге они тоже… Там все мертвые, все до одного».
По словам Дмитрия, практически все думают на фронте только о том, как выжить и выбраться.
«Кто-то в себя стреляет: нога отлетела — главное, живой, и домой. Я с гранатой и автоматом сутками сидел в руках. Я не боялся в себя выстрелить, я боялся, что меня свои же командиры обнулят. Все понимают, что там одни трупы. Те, кто орет: “Мне нравится война”, — они все в тылу».
«Поздравляю, у вас умерла мать»
Дмитрий начал думать о побеге после того, как на задание по взятию лесополосы ушли 21 человек, а живыми вернулись только двое.
«Узнал, что можно сделать свидетельство о смерти, написал знакомому. Он мне звонит и говорит: поздравляю, у вас умерла мать — и скидывает свидетельство о смерти на почту. Я и командованию сказал, что мать умерла».
Солдата отпустили на «похороны», но несколько дней Дмитрий не мог уйти с позиций — вся территория простреливалась. 31 декабря он вышел из блиндажа и увидел, как на поле опускается туман.
«И у меня столько радости! Я пробежал прогалинку, выжил… Забежал к бплашникам, они напоили меня соком — у нас-то проблемы с водой были. Я провел там день, смотрел, как они с дронов убивают украинцев. Они не понимают, что они делают. Вот дрон за бойцом гоняется, кружит над ним. А остальные ржут, на видео снимают — “Давай, давай!”. А я просто ждал, чтобы свалить».
…Когда командование объявило об очередном наступлении, Соломон решил, что с него хватит. Он покинул линию фронта вместе тремя товарищами. Они просто взяли такси, доехали до Ростова, а оттуда — в Москву, и дальше на Сахалин.
Правда, скрыться в итоге удалось не всем. Бойца с позывным Котел поймали, сейчас он в тюрьме. Другого — Ару –– тоже задержали, в тюрьме он подписал контракт, и его отправили в штурмовики. Вскоре его убили.
«Он пошел на войну вслед за братом, который погиб. И сам теперь тоже двухсотый», — говорит Соломон.
Покурил сигарету и сдался
После побега с фронта Соломон скрывался почти полтора года. Жил то у матери, то у друга, потом устроился поваром в кафе.
О том, что его объявили в федеральный розыск, он узнал от бывшей одноклассницы, которая работает оперативницей. Соломон решил, что одноклассница его предупредила, но позже понял, что, вероятно, она же и доложила о нем начальству. Журналисты Barents Observer нашли обоих дезертиров в актуальной базе розыска.
«Я шефу сказал, что я в федеральном розыске. Он: “Ты чего, угораешь?” Другой коллеге говорю: “Если за мной приедут, скажи, что я здесь не работаю”. Она смеялась. А когда я увольнялся и сказал, что собираюсь в Европу, она спросила зачем. Я говорю: “Я дезертир, мне нельзя оставаться в России”. Она: “Так ты не шутил?!”».
Через месяц Соломона задержали уже дома у матери, где лежал собранный рюкзак –– он собирался выбираться с острова. Из квартиры его выманили хитростью: несколько раз до этого силовики приходили к его квартире и выключали в ней свет через электрический щиток. В последний раз Соломон просидел без света около восьми часов, решил, что полицейские ушли, и вышел из квартиры. Его тут же задержали. Дезертир узнал, что его вычислили благодаря системе слежки.
«Мы с корешем поехали в торговый центр. Но вместо того, чтобы зайти через курилку, прошли через главный вход. Меня камера сразу срисовала, мне потом фотку полицейские показывали».
Таким же образом задержали и Дмитрия. Камера на одном из подъездов зафиксировала его, после чего силовики сразу приехали к квартире, в которой прятался молодой человек.
«Я убегал от них и залез к своему корешу в окно, лег спать. Просыпаюсь и слышу: “Открывай, мы знаем, что ты здесь”. На тот момент камера засекла меня уже третий раз, и они полностью окружили дом. Они начали пилить дверь, засунули в глазок какой-то шланг. Я им говорю: «Выйду через 10 минут. Покурил сигарету и сдался».
«Я точно сяду лет на восемь. И я уже тогда решил бежать»
Дмитрий и Соломон попали на фронт разными путями и по-разному покинули его, но судьба привела их в одну точку: в тюрьму для дезертиров на Сахалине. Дмитрий провел там два месяца, Соломон — 21 день.
«По сути это казарма, а не тюрьма. Под тюрьму ее переоборудовали, причем за счет заключенных, — объясняет Соломон. — Мы не только скинулись на решетки, так еще и поставили их сами! Сами варили их, красили. Один заключенный угорал над нами — дескать, когда же вы эту тюрьму достроите…»
Условия содержания были жесткие, а иногда и пыточные, вспоминают дезертиры. Целью начальства было любой ценой загнать этих мужчин обратно на фронт.
«С утра нас поднимали. Говорили: “Этаж, подъем, форма одежды №4” — это берцы, куртка, штаны… А была жара. И вот мы по этой жаре — а там были раненые, с опухшими ногами, с костылями — маршировали, отжимались, прыгали. Люди теряли сознание. Кто уставал, морально не выдерживал, они подписывали добровольно на убытие, а там реально все подписывали», — рассказывает Дмитрий.
«Каждый день водили в штаб и спрашивали — ну что, готов убыть на фронт? Меня тоже спрашивали, — вспоминает Соломон. — Я отвечаю: “Да я лучше в тюрьму сяду”. Военный мне: “Ну вот отсидишь ты, и что дальше? Ни работы, ничего…” А я ему: “Найду работу, уж лучше так, чем помирать”.
Потом разговор пошел другой: «Если не подпишешь, будет хуже. Ты думаешь, тебя судить будут, но тебя все равно отправят воевать. Только поедешь не в составе нормального подразделения, а с зэками”».
Летом 2025 года парни решили бежать. Сделать это было не так-то просто: казарма-тюрьма неплохо охранялась. Дмитрию, по его словам, помогла коррупция.
«Меня за два месяца несколько раз возили к следователю. А у нас с ним оказался общий знакомый — гаишник. Вот я через этого гаишника договорился, чтобы следак меня из тюрьмы домой отпускал. Тот и согласился, но не бесплатно. Я ему передал краба, виски… Вскоре у нас идет построение, и мне говорят: “Свободен, чтобы к шести вечера здесь был”. А это тюрьма, мужиков даже курить не выпускали!»
Дмитрий утверждает, что таким образом он выходил на волю несколько раз. Аппетиты у следователя-взяточника, судя по его словам, были относительно скромные. Так, однажды он потребовал бутылку коньяка и 20 тысяч рублей. Дмитрий мог сбежать, но, во-первых, его уже ловили, а во-вторых, он надеялся на маленький срок. Пока не понял, что вариантов немного.
«За несколько дней до суда мне позвонил адвокат и сказал, что я точно сяду лет на восемь. И я уже тогда решил бежать. Отпросился, как обычно, домой — с родными попрощаться. И в тюрьму не вернулся».
Соломон же просто сбежал от сопровождающего в центре города.
«Меня повезли в Следком подписывать обвинительное заключение, и я сказал следаку, что у меня паспорт сгорел на СВО. И он меня отправил с сопровождающим в миграционную службу, заявление на новый паспорт написать. Пока мы шли, я говорю: “Мне надо берцы купить, потому что со склада говно какое-то выдали”.
Вот зашел я в магазин, купил берцы. Выхожу, а сопровождающий по телефону болтает. Я ему старые берцы показал — типа, сейчас в помойку выкину. Он такой — да-да. Ну я выкинул и побежал. Он за мной бросился, кричал “Стой!”, но в итоге я оторвался. Через кусты прыгаю, через какой-то ручей… Бежал по городу где-то полчаса в своей зеленой форме, как сумасшедший, запыхался весь. Добежал до леса, а мне уже следователь пишет — “Зачем ты сбежал?”»
«Показали в сторону России средние пальцы»
Сахалин — это остров, и покинуть его можно только на самолете или на пароме. Оба пути были закрыты для беглецов. Выбраться на материк удалось спустя месяц после побега из тюрьмы с помощью браконьеров. Дальше им предстояло преодолеть тысячи километров до границы с Европой.
Путь к свободе начался с того, что бывших солдат российской армии ограбили.
«Мы нашли водителя, который за 700 тысяч взялся отвезти нас до Смоленска, потому что мы изначально хотели бежать через Беларусь. Ехали с ними двое суток, добрались только до Иркутска. Мы поняли, что они какие-то не такие люди. Один раз водитель вывел меня из машины и предложил бросить Соломона, а самим уехать с деньгами. А потом они говорят — сейчас сдадим вас полиции. Ну мы сами ушли, а деньги им остались», — рассказывает Дмитрий.
В Иркутске у Дмитрия был знакомый — полицейский, который когда-то работал на Сахалине и которому парень давал взятки за сокрытие браконьерства. Мужчина приютил беглецов, а дальше они двинулись через Россию, используя сервис поиска попутчиков BlaBlaCar. Добирались до крупного города, отдыхали день-два — и снова в путь. Несколько раз беглецы были на грани поимки.
«Однажды ехали с парнем и девушкой, которые ехали на свадьбу. Нас остановили дорожные полицейские –– что, BlaBlaCar? Мы испугались, а водитель молодец. “Вы чего, –– говорит, –– мы на свадьбу едем к друзьям!” Нас отпустили, даже не проверив документы.
В другой раз мы ехали с военными. И мы спрашиваем: “Как там, на войне-то?” И они начинают в грудь себя бить, рассказывать, как на фронте все хорошо. “Ну-ну”, –– думаем… И высадили они нас прямо возле воинской части! Мы и пошли оттуда тихонько».
Добравшись до Смоленска, мужчины поняли, что приехали туда зря. В организации «Идите лесом», которая помогает дезертирам, им сообщили, что Дмитрий и Соломон в розыске — а значит, через Беларусь путь закрыт. Следующей точкой на карте стал Петрозаводск — столица Карелии, которая имеет длинную границу с Финляндией, пролегающую через леса и болота и не слишком хорошо охраняемую.
Беглецы закупились всем необходимым: едой, снаряжением для навигации, непромокаемой одеждой. Однако на дворе стоял октябрь, и первый поход к финской границе оказался неудачным — мужчины сильно замерзли в лесу, а Дмитрий простыл, пришлось возвращаться обратно. В другой раз подготовились получше — купили теплой одежды и много еды.
Через карельские леса шли четыре дня. На ночь делали укрытие — не столько от холода, сколько от дронов с тепловизором. Беспилотники там летают постоянно, говорят дезертиры, а уж в этом российские солдаты разбираются хорошо.
И наконец дошли.
«Там была просека — зеленые такие столбики. Ну мы пробежали эту просеку, развернулись и показали в сторону России средние пальцы», — говорит Дмитрий.
«Я в тот момент как будто дышать начал, — вспоминает Соломон. — Но мы понимали, что нужно уйти подальше, и мы шли, шли, а потом вышли на дорогу, увидели финские дорожные знаки и поняли — всё».
Беглецы остановили машину; не смогли объясниться с водителем, остановили другую. И спустя несколько минут увидели пограничников.
Не было ощущения причастности
Новость о том, что двое граждан России незаконно проникли в Северную Карелию (один из регионов Финляндии), опубликовали финские СМИ. В тот же момент у людей, помогавших беглецам, начались проблемы.
«Как только мы пересекли границу, с нами связался таксист, который нас вез до леса. Его вычислили ФСБшники по камерам. Привезли в отдел, а там уже сидели все женщины, которые нам квартиры сдавали, таксисты, которые нас возили…», — вспоминает Соломон.
Только тогда силовики начали по-настоящему расследовать бегство Дмитрия и Соломона, говорят мужчины.
«Мы когда уже находились в Петрозаводске, общались с ментами с Сахалина. Потому что они думали, что мы еще по Сахалину бегаем. И они даже не подозревали, что мы вместе, — объясняет один из беглецов. — Когда мы ушли в лес и пропали с радаров на четыре дня, один мент — видимо, очень уязвленный, что мы перестали отвечать — выложил мою ориентировку в сахалинских новостях.
А когда мы объявились в Финляндии, они, очевидно, стали отслеживать наш путь до Петрозаводска. И у меня есть даже голосовое от мента, который очень расстроенным голосом говорит: “Ну как так?! Как тебя назвать? Ты меня обманул! Я обещал, что пристрою тебя в артиллерию, а ты уехал в Европу”».
Участие в войне по-разному повлияло на двух мужчин. Оба они утверждают, что у них нет ПТСР, но Дмитрий признается, что стал много нервничать. Ни тот, ни другой не понимают, зачем России было нападать на Украину и что вообще там делают российские солдаты.
«Деревня, в которой мы дислоцировались, вся была заселена сахалинскими, весь батальон был оттуда. И да, разговоров было много таких — типа, что я здесь забыл. Всю жизнь человек прожил на Сахалине, на острове на другом конце планеты, а тут ему говорят, что это твоя война. Но не было ощущения причастности. Мой дом — он не здесь.
Вот этот нарратив, который пытаются спускать сверху, что ты воюешь за свою родину, — для человека с Сахалина не очень приживается в голове» — говорит Соломон.
Дмитрий вспоминает, как во время побега из России они ехали по городу с водителем, который тоже рассказывал про участие в войне.
«Тот с гордостью говорил: “Я воин! Мы там что-то захватили!” Кто был не в тылу, так не говорит. Свинство вообще».
«Чем дальше в лес, тем толще партизаны, – подхватывает Соломон. – Чем дальше в тыл, тем больше все заряженные. Воевать готовы 10-15 процентов. Остальные готовы отдать все свои деньги, лишь бы их списали».
