Руки опускаются, но нужно говорить: история художницы, прошедшей через доносы, подвал полиции и Верхний Ларс

Киркенес и «Руки, которые тянутся за мной»

Сейчас я нахожусь в Киркенесе, в арт-резиденции. Она скорее исследовательская: здесь нет задачи обязательно выдать готовый объект, цель — изучить местность, поездить по посёлкам. Мой приезд совпал с открытием групповой выставки, посвящённой теме несвободы.

Здесь представлены две мои работы. Первая — текстильная скульптура «Боль», созданная в 2022 году в рамках проекта «Слушай голоса России». Когда началась война, я сделала серию работ, где использовала разные языки народов, населяющих Россию. Мне очень хотелось подсветить тот факт, что Россия — сложная и многонациональная страна, здесь живут не только русские, и в каждом народе есть люди, которые не поддерживают то, что происходит. Еще одна из работ проекта — большой шлейф, на котором было написано «Мы против войны» на разных языках. И в Киркенесе представлена еще одна работа текстильное, капроновое сердце. 

После проекта «Слушай голоса России» я постепенно вернулась к своему привычному языку — более сложному, визуальному. Например, у меня есть работа «Руки опускаются»: там огромные текстильные руки, которые я тащу за собой. Один образ, одна фраза — и всё понятно без лишних слов. Через искусство можно говорить на любые темы, обходя цензуру, потому что метафору очень сложно запретить чиновникам. Хотя российское государство на моё имя всё-таки «откликнулось».

«Цензура моего имени»

Давление нарастало постепенно. Самое большое количество доносов на меня написали в 24-м году. Это были профессиональные доносчики: провластные движения «За други своя», «Зов народа» и депутат Нина Останина. Они очень любят хвастаться этим в соцсетях. «Зов народа» кошмарил меня серьёзно: они выискивали, где я выставляюсь, и писали угрозы в галереи. Из-за этого несколько моих проектов сорвались. Бывало, что завтра открытие, работы уже висят, но поступает угроза прокуратурой — и их снимают. Причём снимали работы не из-за их содержания (они были нейтральными), а просто потому, что на афише стояло моё имя. Это была цензура личности, а не искусства.

Из воспоминаний художницы: «Моя мама нашла страницу главу "Зов народа" в соцсетях и написала ему: "Вам не стыдно портить жизнь человеку?". Он ответил ей: "Вы вырастили чудовище, которое питается гнилью". Мама молодец, она не запаниковала, просто поняла, что с этим человеком нет смысла разговаривать. Но она попыталась за меня вступиться».

В 2025 году кольцо сжалось. Случилось то, что я называю «шотом из трёх» административных дел. Первое — за «дискредитацию армии», второе — пропаганда ЛГБТ, третье — демонстрация экстремистской символики. Знаете, что посчитали символикой? Радужный смайлик-флаг в конце поста. Все три дела были связаны с постами в Instagram. За первые два дела я в итоге заплатила штраф 145 тысяч рублей, за третье мне дали 10 суток ареста.

Сутки в цементном кубе

Когда в начале 2025 года мне пришла повестка, я сразу связалась с адвокатом. Мы выбрали день и вместе пошли в местный отдел полиции №16 для составления протокола. Думала, будет просто «дискредитация армии». Я уже проходила через это в двадцать втором году, у меня уже была административка за дискредитацию, поэтому я понимала эту процедуру. Думала, что так будет и в этот раз.  

На месте выяснилось, что на меня завели сразу три дела. Там же, в здании, меня и задержали. Как оказалось, все материалы изначально оформлялись в Екатеринбурге, но на время их почему-то передали в Тагил — не знаю, как у них там это работает. И поскольку одна из статей была «арестная», то меня оставили в отделе полиции до утра, чтобы потом отвезти в Екатеринбург.

Меня  отвели в подвал. И этот опыт меня внутренне надломил.

Это сырой, холодный подвал глубоко под землей. Тебя закрывают за огромной железной дверью в цементном кубе. Окон нет, горит тусклая лампочка. Там безумно пахло мочой — всё было буквально залито, будто этот куб изнутри поливали из шланга. Спальное место — деревянный настил, обитый по краям железом, чтобы было максимально неудобно лежать. Туалет — дырка в полу без двери, и полицейский стоит рядом, пока ты туда ходишь. Раковины нет, руки моешь из трубы, которая торчит из стены.

Я жутко боюсь замкнутых пространств. Когда меня спускали туда, я думала, что вообще оттуда не выйду. Полицейский открыл дверь, улыбнулся и сказал: «Вам здесь понравится». Единственная связь с миром — камера наблюдения под потолком, в которую нужно было махать руками, если тебе что-то нужно. Там меня впервые накрыло осознание, что я в большой опасности. 

Это какое-то безумное место. Я очень хочу как-то попробовать повлиять на то, чтобы люди не находились в таких условиях.

Из 10 суток я отсидела одни сутки в этом подвале, а девять — в спецприёмнике на 4-м этаже. Когда меня туда привезли, я выдохнула — по крайней мере, не под землёй.

Когда я вышла из спецприёмника, то очень удивилась, что меня отпустили. Многие люди, и я тоже, думали, что будут карусельные задержания в моём отношении. Но этого не было — меня отпустили.

Кстати, здесь, на выставке в Киркенесе, представлены мои работы, которые я сделала, находясь в спецприёмнике. Это небольшая графика формата А4. Туда иголки и нитки проносить было нельзя, поэтому единственное, что мне было доступно, — это книжки, и я могла рисовать, потому что это разрешалось. Мне передали карандаши и ручки. И вот пока я сидела…

После этого в 2025-м году у меня в России не осталось ни одного проекта. Всё закрылось.

Выход через Верхний Ларс

Несмотря на то, что меня отпустили, я чувствовала, что будто прошлась по краю. Я понимала, что всё идёт к тому, что будет что-то посерьёзнее.

У меня было давнее приглашение от резиденции в Тбилиси. Я написала туда: «Может быть, я ещё могу к вам приехать?» Мне ответили: «Да, конечно, приезжай».

Знакомые юристы посоветовали не лететь самолётом, а пересекать сухопутную границу. Так я оказалась в автобусе, едущем к Верхнему Ларсу.

Всю мою группу на КПП пропустили,  а мой паспорт только взяли и тут же сказали: «Всё, стоять. Подождите немножко».

Потом за мной пришли. Дальше были два долгих допроса. Всё было разыграно очень помпезно: ФСБшники, военные с автоматами. Когда второй допрос закончился, следователь сказал в трубку: «Позови зелёных человечков». Пришли пятеро военных, меня вывели на улицу. Я подумала: «Ну всё, значит, я не успела, к сожалению, и сейчас будет какой-то новый безумный этап моей жизни».

Мы стояли на улице: я, ФСБшник и конвой. И вдруг он протягивает мне паспорт и телефон и говорит: «Назад лучше не возвращаться». Меня отпустили. Я в ужасе добежала до автобуса, зашла в салон, и на меня начали орать люди — автобус из-за меня задержали на два часа. А я просто села и начала жёстко рыдать. Я поняла, что это всё. Я надолго уезжаю из России, и я не буду проверять, потому что я знаю, что будет, если я вернусь.

От дела Цветковой до пустой площади в Тагиле

Мне сложно сказать, сколько художников сейчас остаётся в России в опасности. Честно говоря, кажется, что большая часть уже уехала. Именно поэтому в 2024 году я ощутила на себе особое давление: те, кто высказывался громко и публично, покинули страну, и я осталась в Тагиле как бельмо на глазу. Я ведь не супер-известный человек. 

Наша репрессивная машина, как мне кажется, идёт по убывающей — от крупных фигур к менее заметным. Вот так они и добрались до таких людей, как я. 

Моя гражданская позиция сформировалась не 24 февраля, это был постепенный процесс. Я не родилась осознанной гражданкой, просто со временем начала замечать, что в стране что-то идёт не так. Активно я включилась года с 2019-го или 2020-го. Помню, как меня зацепило дело Юли Цветковой — я участвовала в кампаниях в её поддержку, глубоко погрузилась в этот несправедливый процесс. 

Потом наступил 2021 год, когда перед самой войной начали объявлять рекордное количество иноагентов. Я не выходила на площади, но активно критиковала происходящее в соцсетях, открыто писала посты против поправок к Конституции.

Тогда же, после отравления и ареста Навального, я пошла на митинг у нас в Нижнем Тагиле. В 2021 году всё ещё ощущалось посвободнее. Тагил — город не самый политически активный, но тогда людей вышло достаточно. Я шла в огромной толпе, все скандировали против Путина, за Навального. Помню этот момент: я подумала: «Вау, если это дошло даже до Тагила, значит, сейчас точно что-то изменится!» Была целая серия митингов, и то, что тагильчане выходили, меня невероятно воодушевляло.

А потом началась война. И люди выходить перестали.

Я до сих пор отчётливо помню эту картину. Накануне, прямо перед 24 февраля, у драмтеатра стоял один-единственный мужчина с плакатом «Нет войне». А уже 24-го числа там стоял одинокий автозак и была абсолютно пустая площадь. Никто не осмелился. Выходить в одиночку было слишком опасно — любой человек сразу же отправился бы в камеру.

В том же Питере или Москве на протесты выходило много людей: кого-то забирали, но кто-то возвращался домой. В Тагиле у нас не было такого шанса. Если бы тогда выплеснулось то же количество людей, что и в поддержку Навального, полиции бы точно не хватило. Но люди были шокированы и напуганы. У нас в городе просто не было налаженной системы, способной быстро скооперироваться. Жители только-только начали публично высказывать своё мнение, и заявить о себе в открытую в тот день мы просто не смогли.

Философия диалога: почему нельзя рвать связи

В 2022 году я снималась в фильме Андрея Лошака «Разрыв связи» вместе со своей мамой. У нас противоположные политические взгляды: я против войны, мама поддерживает Путина. Первые месяцы после начала вторжения мы не общались, эмоции захлёстывали. Но спустя три месяца мама первая проявила инициативу, написав, что так быть не должно.

Мы встретились, долго гуляли по городу и поняли, что не понимаем позиций друг друга. Но мы решили, что наши отношения как семьи важнее наших взглядов. Мы договорились просто не трогать политику. Меня за это критиковали в эмигрантской среде, писали: «Раз у тебя антивоенная позиция, ты не имеешь права общаться с мамой, которая это поддерживает».

Я с этим категорически не согласна. Я против расчеловечивания. Очень легко разделить мир на «мы хорошие и уехали» и «они орки и остались». Так проще выживать, оправдывая себя. Но в реальности всё гораздо сложнее. Людей в России двадцать лет старательно превращали в аполитичную массу, внушая, что от них ничего не зависит. И глупо сейчас требовать от них мгновенных восстаний. Если мы закроемся в своих пузырях и перестанем разговаривать с теми, кто остался, мы потеряем страну. Я всегда за диалог.

Взгляд из Киркенеса

Прошёл ровно год с моего отъезда. Недавно через адвоката и участкового в Тагиле я узнала, что машина не остановилась: на меня пытаются завести новое дело, теперь уже уголовное. Силовики ищут любой повод, чтобы зацепиться и сделать моё возвращение невозможным. Одна местная женщина-активистка из Тагила буквально сделала своей идеей фикс цель признать меня иноагентом — пишет бесконечные жалобы во все инстанции.

Я до сих пор не наладила свою жизнь. Я кочую между странами, у меня нет своего угла, а я человек места, мне нужно где-то заземлиться. Вся моя жизнь, все мои вещи и моя семья остались в Тагиле.

Меня часто спрашивают: жалею ли я? Если бы можно было отмотать время назад, изменила бы я что-то, зная, что окажусь в изгнании? Нет. Для меня было важно оставаться в России честной перед самой собой. Если я не вела себя «тише», значит, не могла.2

Конечно, я хочу вернуться. Но если оценивать ситуацию трезво, безопасное возвращение станет возможным только тогда, когда сменится режим, закроются все политические дела и отменят репрессивные законы. А это значит, что впереди у меня как минимум десять лет скитаний. И это, если честно, самое страшное.