Дмитрий Чернышенко: рекомендую подготовить предложения по обновлению музея ГУЛАГа
На Соловецких островах тишина всегда была тяжелой, пропитанной солью и историей. Здесь, среди суровых стен древнего монастыря, в 1920-х годах зародился ГУЛАГ — грандиозный и страшный эксперимент по превращению человека в ресурс. Но сегодня об этом вспоминать не хотят. В преддверии 600-летия первого монашеского поселения на Соловках российская власть, похоже, нашла новый взгляд на прошлое: если историю нельзя стереть, её нужно сделать комфортной.
Когда Дмитрий Чернышенко, заместитель председателя правительства РФ, посетил Соловки в конце февраля, ему представили историю этого места, лишенную массовых расстрелов. Олег Волков, секретарь ученого совета музея, описывал Соловецкий лагерь особого назначения почти как научно-культурный центр.
«Соловецкий лагерь отличался от более поздних лагерей ГУЛАГа тем, что здесь было много научных и культурных заведений, музей, библиотека, театр, издавались журнал и газета», — рассказывал Олег Волков.
Говоря о таких культурных особенностях, он добавил, что всё это «давало возможность тем представителям интеллигенции и дворянства, которые здесь в основном находились в 20–30-е годы, избежать общих тяжёлых лагерных работ». Что происходило с теми, кто не мог этого избежать Олег Волков не уточнил.
Можно предположить, что такие формулировки были выбраны не случайно. Слова о том, что жизнь в лагере была не самой тяжёлой и не шла ни в какое сравнение с другими лагерями ГУЛАГа, являются опасной полуправдой. За фасадом из лагерных спектаклей и ботанической станции скрывалась, например, Секирная гора — место, где пытки и казни были рутинным делом.
Соловки как черновик ГУЛАГа
«Соловецкий лагерь был экспериментом, из которого потом выросла система ГУЛАГа. Поэтому он, конечно, отличался от более поздних лагерей – но они стали его логическим продолжением», — рассказывает в интервью Barents Observer Виктор Т., один из историков, изучающих Соловецкий лагерь (мы не можем называть его фамилию, поскольку он продолжает работать в России).
С этим согласен и историк Михаил Копица — культурная жизнь была, но добавляет: «При этом не надо забывать, что Соловецкий лагерь — это место, где оттачивались и отрабатывались те методы, которые в дальнейшем станут нормой для Большого Террора».
По словам историка Виктора, трудно говорить о том, каким был этот лагерь, потому что он все время менялся: сначала концлагерь гражданской войны 1920 года, трансформировавшийся в Соловецкий лагерь особого назначения в 1923-м, а позже ставший Соловецким отделением Белбалтлага в 1933-м. В последние годы своего существования он полноценно был одним из лагерей ГУЛАГа.
«Основной принцип ГУЛАГа – использование заключенных как бесплатной рабочей силы в самых трудозатратных промышленных и хозяйственных проектах – на Соловках еще не работал. Вместе с тем именно там он был изобретен и опробован на материковых лесных и рыболовецких командировках, и внедрен в полную силу в Белбалтлаге, при строительстве канала», — говорит Виктор Т.
За кулисами культурной жизни
В Соловецком лагере культурная и научная жизнь не возникла из ниоткуда. Это было присвоенное наследство: лагерь эксплуатировал монастырские постройки, дендрарий, библиотеку, переплавляя плоды векового монашеского труда в «достижения» системы.
Сложно представить, но там работало общество краеведения, описывавшее древности архипелага, издавались официальные журналы «Соловецкие острова» и научные «Материалы СОАОК», выходила газета «Новые Соловки», существовали театр и библиотека.
«Для многих репрессированных категорий именно в 20-е годы, то есть до начала Большого Террора, это действительно был способ избежать тяжёлых истребительных работ», — рассказывает Михаил Копица.
Однако по факту этот «интеллектуальный рай» был всего лишь обёрткой. «Это было некой парадной завесой, за которой пряталась страшная жизнь лагеря с пытками и расстрелами», — добавляет историк Виктор Т. — «Многие бывшие заключенные (Ольга Яфа, Дмитрий Лихачев и другие) вспоминали, что это сочетание насыщенной культурной жизни с неоправданной жестокостью создавало ощущение абсурда, нереальности лагерной жизни – в происходящее трудно было поверить самим заключенным».
Олег Волков прав — культурные и научные места действительно помогали многим людям науки и искусства уберечься от физических работ и позволяли так или иначе продолжать жить умственным трудом. Но в условиях Соловков это было лишь хрупкое убежище, которое не гарантировало выживания.
«Регулярные расстрелы проходили рядом с пыточным штрафным изолятором на Секирной горе в течение 20-х – 30-х годов; в 1937 году на расстрел было отправлено почти две тысячи заключенных, среди которых множество писателей, художников, ученых, общественных деятелей», — продолжает рассказ Виктор Т.
Можно предположить, что все эти факты были рассказаны Дмитрию Чернышенко во время визита на острова. Но даже если и так, то СМИ в своих сообщениях об этом решили умолчать. Похоже, что в современной России память о Соловках проходит через фильтр очищения, после которого театру место есть, а Секирной горе — уже нет.
Ликвидация памяти
В феврале 2026 года в Москве завершилась тихая ликвидация одного из самых неудобных пространств страны. Здание, где долгие годы располагался Музей истории ГУЛАГа, обрело новую жизнь под вывеской «Музея Памяти геноцида советского народа». Однако этот геноцид имеет строго очерченные границы: новая экспозиция посвящена геноциду советского народа со стороны нацистов в годы Великой Отечественной войны.
И это весьма интересный момент: акцентируя внимание на преступлениях внешнего врага, государство фактически стирает память о преступлениях внутренних. Нам предлагают оплакивать жертв Гитлера (что без всяких сомнений важно), при этом забыв о жертвах Сталина.
На этом фоне рекомендация Дмитрия Чернышенко о «подготовке предложений по обновлению музея ГУЛАГа» на Соловках выглядит не как забота о наследии, а как подготовка к его переписи. Историк Виктор видит в этом тревожный знак. «Такой интерес к музею не сулит ничего хорошего для исторической правды», — констатирует он, воздерживаясь от дальнейших прогнозов.
Но реальность такова, что доступ к этой правде перекрывают уже давно. По словам историка Михаила Копицы, ГУЛАГовская часть Соловецкого музея уже до начала нынешней войны превратилась в «труднодоступный объект», требующий специальных усилий для посещения. Впрочем, это общая тенденция: память о репрессиях не запрещена формально, но она намеренно вытеснена на периферию.
Михаил Копица настроен пессимистично относительно будущего музея. Во времена, когда «сплочение общества» становится важнее исторической честности, подлинные свидетельства прошлого Соловецкого лагеря рискуют быть ликвидированы под видом обновления. «Оценивать это можно только с ужасом», — говорит Копица.
А затем добавляет: «Но я думаю, что это не самое страшное, что ожидает нас всех в ближайшем будущем. Я думаю, что нас ждут ещё гораздо более мрачные трансформации, касающиеся не только прошлого, но и текущей политики, нынешних репрессий».
Важно помнить: когда двери в музеи памяти закрываются, это часто означает, что где-то в другом месте открываются двери новых камер.
Barents Observer отправил запрос руководству Соловецкого музея-заповедника с просьбой прокомментировать слова Дмитрия Чернышенко и объяснить, о каких именно обновлениях идёт речь (новые документы или ремонт помещений). Они пообещали ответить, но на момент публикации статьи этого так и не произошло.
